Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Но хорошо помню реакцию Авдеенко на какую-то мою шутку о том, какие перспективы могут ждать его в гипотетическом четвертом браке (я тогда и не подозревал еще, что сам буду тоже в третьем).

Он шутки не поддержал – ответил с какой-то серьезной сентиментальностью, что брак его нынешний – навсегда: лучшей, чем Лариса, жены он себе не представляет.

Тем неожиданнее – и для меня, и для всех трех жен его – предпринятый им поворот в судьбе – он к тому же был старше меня, а я к моменту перемены в его жизни и себя уже молодым не считал – не ощущал – и откуда мог знать, в каком возрасте сам еще женюсь?

Мне, все еще не до конца пока знающему о женской природе (а пора вроде бы и знать), стало вдруг интересно, – когда столько времени с тех событий прошло и нет на свете ни Авдеенко, ни обеих Нателл, – воображала ли Лордкипанизе, при ее отношении к Авдеенко, себя (в ее, конечно, возрасте) на месте Нателлы-маленькой?

По моим наблюдениям (но у них в редакции бывал я не так уж часто), Нателла-большая маленькой Нателле покровительствовала как культурной девушке, учившейся в Сорбонне и рассуждавшей о современном искусстве смелее, чем и она, и Авдеенко.

Ревновал Авдеенко к Нателле-маленькой, наоборот, Толя Макаров. Он и в разговорах со мной осуждал ее за эротическое посягательство на шефа.

На эту ее агрессию жаловались и наши друзья, наблюдавшие, как вела она себя на каком-то торжестве, связанном с кем-то из знаменитых грузин, когда Нателла-маленькая, заметив, что Авдеенко с Ларисой уходят, спела старинный романс «Не уезжай ты, мой голубчик…».

Марьямов рассказывал, как они с женами были в Таллине, куда бесцеремонно приехала маленькая Нателла – и поселилась с ними демонстративно рядом.

Мне всегда казалось, что сексуальность Авдеенко обычно подогревается тайными или явными запретами, которые никто другой нарушить бы не решился, а он решался, – линия такая для меня просматривалась и в романах его, и в женитьбах (для примера – на жене весьма уважаемого им старшего товарища или на подруге своей, на тот момент возлюбленной при еще не уверенной, что все между ними покончено, второй жене).

Но Нателлу-маленькую он ни у кого не отнимал – она была свободна. Себя свободным внутренне он вполне мог и счесть.

Вторая жена его – Нина – как-то спросила меня, как ей понимать сказанное им недавним утром: он, мол, сам сказал про себя: «Я – свободен». Чтобы не огорчать ее, я пошутил, что есть театральный критик Саша Свободин (настоящая фамилия его была Либертэ) – очень серьезный парень и совсем не пьющий, возможно, что Авдеенко спьяну решил, что Свободин – это он.

Преимуществ Нателлы, носившей фамилию Месхи (Лариса и сейчас называет Сашу не Сашей Авдеенко, а Сашей Месхи), перед Ларисой я сначала не находил, кроме разве молодости (но всегда ли молодость – преимущество? Я дважды женился на молодых женщинах, но тянуло и к зрелым, интриговало меня их прошлое).

Ларису мы все считали красивой, а Саша вот выросла красивее мамы – пошла в биологического отца. Я этого отца никогда не видел, только слышал о нем от Ларисы, пытавшейся после смерти Авдеенко сблизить с ним Сашу, и от моей жены, его знавшей, – он руководит одним из литературных музеев.

Скорее всего, любые женские (мужские наверняка тоже) преимущества пасуют перед новизной.

Я подписал Саше Авдеенко (на мой взгляд, только такой и должна быть ее фамилия: имя ее и фамилия на обложке книги – это, в общем-то, и главный ее сюжет) свою про Переделкино книжку, когда пришла она ко мне месяца через полтора после презентации, – сам же и позвал ее, узнав у Ларисы Сашин телефон.

И, естественно, расспросил, как жила эти годы, что мы не виделись, и живет сейчас.

Саша окончила институт, название которого не усвоил (или занятый встречными мыслями о продолжении разговора пропустил мимо ушей), – понял только, что уклон там филологический, и уже работает на трех (учит, между прочим, детей в школе танцам) работах, как и няня ее Лена, – живут они теперь по отдельности (Саше досталась квартира бабушки, мамы, очевидно, Нателлы, я об этой бабушке никогда не слышал или забыл), но связь между ними осталась неразрывной.

От Ларисы я знал, что нянино воспитание и стало для девочки решившим ее будущее – няня направляла ее с той жесткостью, какой ни у Авдеенко, ни у Ларисы не было.

Саша сообщила мне, что она решила собрать и выпустить книгу из статей папы за разные годы, – и добавила: «У вас же вот есть книжка».

Действительно, если даже у меня есть, то у Сашиного папы, который для нее намного значительнее, чем я, и подавно.

Все, однако, развивалось медленно – и только летом мне передали две (Саша собрала больше – папа же хранил каждую из опубликованных им строчек, что ни мне, ни Марьямову в голову бы не пришло) тяжелые сумки с толстыми папками папиных статей за всю журналистскую его жизнь.

Я мало верил, что книжка из публикаций в газету, одним днем живущую, притом что сам Авдеенко всего более гордился статьями, расхваленными героями этих сочинений (кто же не похвалит тебя за похвалы себе), будет иметь читателей.

Правда, тут же я подумал про вариант, что книгу можно так и назвать – «Похвальные грамоты», – и готов был прокомментировать эти статьи к юбилеям знаменитых людей, с которыми автор связан был дружескими отношениями, – как-то разговаривая со мной о возможной книге своих мемуаров, со значением сказал: «Были у меня встречи».

И все же с моим комментарием составитель книги Саша, носившая его фамилию, вряд ли бы согласилась.

С замыслом своей книги Авдеенко носился, помню, когда ему и тридцати еще не было, мы служили в АПН, – и в багажнике машины возил с десяток томов полного собрания сочинений Пушкина: наш друг и тогда мой начальник собирался написать роман о Пушкине.

На вопрос мой, что же знает он о Пушкине, кроме имени-отчества («Александр Семенович», как гаерствовал я, столь масштабных замыслов не имевший), он отвечал, что роман будет о тирании или, сказал он, о деспотии, – за столько лет мог я и перепутать, смысл запомнил: деспотии или тирании дружб.

А поскольку ближайшими друзьями у сверх- и тогда общительного Авдеенко все же мы с Марьямовым считались, я бы и сейчас хотел прочесть тот – ненаписанный, точнее, и не