Лея Трахтман-Палхан - Воспоминания. Из маленького Тель-Авива в Москву

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94

Как рассказал Лейба, еще задолго до начала Второй мировой войны он возглавлял руководство разведывательной сети «Красная капелла», которая действовала во многих странах Европы, собирая разведданные о нацистах. Это была советская особо секретная организация, которой удалось добыть очень много ценной информации еще во времена, когда нацизм только поднимал голову в Италии и Германии. Когда он рассказывал о последней встрече со своими детьми, слезы душили меня. Вообще, жизнь его была какой-то нереальной, полностью отданной партии, которая сразу после войны отозвала Лейбу из какой-то европейской страны, где он почти десять лет занимался разведкой в пользу Советского Союза, и на семь лет швырнула в ГУЛАГ.

Все семь лет он провел в одиночной камере какой-то спецтюрьмы, где тайно смог невероятным образом написать книгу о своей действительно легендарной жизни. Ему как-то удавалось периодически переправлять на волю свои записи, которые по выходе из тюрьмы ему вернули. Конечно, издать книгу он пока не пытался и спрятал рукопись до лучших времен. Лейба рассказал, что запросто мог бы остаться в Европе, но наивная вера в коммунистические идеалы не позволила ему это сделать. И он по первому же требованию Центра вернулся в Москву, хоть и располагал информацией о вновь начавшихся после войны репрессиях.

Сразу же на летном поле аэродрома Лейбу арестовали и не дали даже встретиться с женой и детьми, с которыми он не виделся более десяти лет. Это была сталинская награда за невероятно тяжелую, полную смертельного риска работу. Лейбе дали двадцать пять лет, первые десять в одиночной камере. Там бы, вероятно, и закончил он свою жизнь, но его, как и многих других, спасла смерть Сталина. Лейбу освободили сразу после смерти сатрапа и поместили в правительственную больницу, где в течение трех месяцев усиленно лечили, а потом наконец состоялась долгожданная встреча с семьей, от которой все это время скрывали факт его освобождения. Трудно сказать, чего было больше в этом действии: гуманности или неприкрытого цинизма.

Конечно, официально Лейбе сообщили, что не хотели расстраивать семью, так как вид у него, как сказал кто-то из чекистов, был какой-то уставший.

До самого начала войны жена и младший трехлетний сын жили с Лейбой в Швейцарии, но, когда он перешел на нелегальное положение, жена и сын вынуждены были вернуться в Советский Союз. Старший сын все время жил с родителями жены.

Когда после больницы Лейбу привезли домой и он в ватнике, зековских сапогах и шапке вошел в комнату, там находился только младший сын, который конечно же не помнил отца и не узнал его. И тогда Лейба решил разыграть театральную сценку. Он сказал, что сидел в тюрьме вместе с отцом, который просил передать, что тоже скоро вернется домой. Но тут вернулся с занятий в университете старший сын и уже с порога заорал: «Папа, папа!» и бросился ему на шею. Младший, поняв свою ошибку, тоже стал целовать отца. Они тут же дали телеграмму матери, находившейся в командировке. Телеграмму из трех слов, но такую важную и долгожданную: «Приезжай, папа вернулся!»

Лейба внимательно выслушал мою просьбу и сказал, что после смерти Сталина политика не слишком изменилась, но все-таки меня могут выпустить в Израиль, конечно, без детей и мужа. Он посоветовал подать просьбу в ОВИР и обещал попытаться, чтобы вопрос решили побыстрей.

Назавтра я отправилась в милицию, но меня тут же послали в Министерство иностранных дел. Там в справочном бюро долго не знали, куда меня направить. Наконец я попала в кабинет какого-то небольшого чиновника. Он выслушал меня и, к моему удивлению, неожиданно сказал, что такая поездка возможна, но он должен доложить начальству. Через какое-то время можно позвонить ему и узнать окончательный ответ. Спустя несколько недель я получила из МИДа письменное разрешение на мою поездку в Израиль. Моей радости не было конца.

Теперь нужно было все оформить в ОВИРе. И там я сразу же поняла, что радовалась преждевременно. Несколько месяцев продолжалась волокита. ОВИР тогда был в общем-то пуст, так как за границу ездили очень редко и очень мало людей. И тем не менее каждый чиновник никогда не решал вопрос сразу, а просил меня зайти через несколько дней, а то и на следующей неделе.

И все же через пару месяцев я получила по почте официальную бумагу, где говорилось, что документы для краткосрочного выезда в Израиль готовы, но только для меня одной. Я же подавала просьбу о выезде вместе с Эриком, которому было уже почти шестнадцать лет.

Конечно, я очень расстроилась. Лейба оказался, к сожалению, прав, когда предупреждал, что с сыном меня вряд ли выпустят. Не знаю, чего боялись власти. Разве способна нормальная мать остаться в Израиле с одним сыном, а другого потерять навсегда? Ответа, почему сына нельзя взять с собой, я, конечно, в ОВИРе не получила. Но я уже представляла, что скоро увижу любимых мать и отца, дорогих моему сердцу сестер и брата. И это сглаживало горький осадок от отказа в выезде сыну.

Так Эрик стал отказником в шестнадцать лет.

В это же время Саля, Димина мама, вернулась из Казахстана, где провела в ссылке еще десять лет. Буквально через полгода ее реабилитировали, но это было слабым утешением и мизерной компенсацией за восемнадцать лет ГУЛАГа. Практически вся жизнь Сали прошла в лагерях и ссылке.

Мне оформили визу на три месяца, и я вдруг подумала: «Дима сейчас служит во флоте, почему бы не пригласить Салю пожить три месяца у нас, пока я буду в Израиле. Она давно уже отвыкла от домашнего тепла, а заодно и за детьми присмотрит». И я все это изложила Михаилу; когда мы с мужем обговорили этот вопрос, я предложила Сале пожить у нас. Она с радостью согласилась. Саля сказала: «Я так многим тебе обязана, что нет никаких проблем, я поживу у вас, присмотрю за детьми и помогу Мише по хозяйству».

Я стала готовиться к отъезду. Это оказалось довольно непросто. Нужна была куча документов, билеты на самолет и т. д. И вдруг у меня началась лихорадка, и была она какая-то особенная, как заявили врачи. Я испытывала такие жгучие боли во всем теле, что неделю буквально не спала, не могла задремать даже на минуту. В таком состоянии мы как-то поехали с Михаилом в ГУМ: я хотела купить подарки родным, но, когда мы вышли из автобуса, я буквально завыла от боли в спине и не могла сдвинуться с места. Мы сели на скамейку. Я ощущала, будто раскаленные иголки впиваются в мое тело, и почти упала в обморок. Мы посидели с полчаса, Михаил сбегал в аптеку и принес какие-то обезболивающие таблетки. Я проглотила сразу две, и мне стало немного легче. С большим трудом Михаил протащил меня к ГУМу, и мы все-таки что-то купили. Я чуть живая вернулась домой на такси. По лестнице Михаил тащил меня буквально на руках.

Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94