Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский
Е. Н.: То есть речь идет о стрельбе…
Ю. Д.: Здесь может быть отсылка к еще одной инфинитивной песне Летова с рефреном «убивать», но, так или иначе, мы получаем ту же структуру, что и в первой части, однако семантика ее в некотором роде меняется. Если в первом куплете мы констатировали настоящее состояние мира, то во втором мы скорее отмечали это состояние уже во временной протяженности.
Е. Н.: Да, жизнь человека.
Ю. Д.: То есть человек не просто констатировал настоящее, он констатировал, что так прошли годы. И третий куплет опять возвращается к инфинитивам: «Некого смешить, некого ругать // Больше некому грешить, некого пугать // Долгий апогей сорванной резьбы».
Е. Н.: «Некого смешить, некого ругать» – это, мне кажется, высказывание того же порядка, что и «не с кем говорить, не с кем воевать». «Некого смешить» – возможно, это и об отсутствии дружеских компаний, «некого ругать» – опять же, нет никаких врагов, никто ничего не совершает.
Ю. Д.: «Некого смешить, некого ругать» – это же контекстуальные антонимы. То есть получается, что одних мы смешили, других ругали, и тем самым делили людей на друзей и врагов, на близких и неблизких. А в то же время, учитывая, что у Летова антонимы часто оказываются в единстве, порождая оксюморонные конструкции, мы вполне можем говорить, что это были одни и те же люди, мы их смешили и ругали…
Е. Н.: Да, в жизни обычно так и бывает. Но из песни получается, что никакого разделения уже нет, и никого нет. «Больше некому грешить, некого пугать» – это скорее об отсутствии веры. Понятие греха, так или иначе, связано с понятием веры, а если нет веры, то нет и греха. То есть «некому грешить» – не потому, что все вдруг стали безгрешными, а просто нет понятия веры и нет понятия греха. Ну и пугать то же самое. Чем пугать? Адскими муками? Раз нет веры, то и на ад никто не будет обращать внимания, никто не станет задумываться, куда попадет после смерти: в ад или в рай.
Ю. Д.: Тут есть еще один очень интересный момент: у нас получается любопытная композиция трех куплетов. Центральный куплет мы выделили как безглагольный, а первый и третий – мало того, что они инфинитивные, они еще и построены как развернутый параллелизм относительно друг друга, если можно говорить о не соседних элементах, как о запараллеленных. И действительно, у нас получается, что первый стих первого куплета – «не с кем говорить, не с кем воевать» – соответствует первому стиху третьего куплета – «некого смешить, некого ругать». Второй стих первого куплета – «больше некому дарить, некому играть» – соответствует второму стиху третьего куплета – «больше некому грешить, некого пугать». Но самое интересное, это соответствие третьих стихов первого и третьего куплетов в силу их невероятной глубокой образности, которая передает это состояние мира и состояние субъекта гораздо лучше, чем все событийные ряды первых двух стихов первого и третьего куплета, а также все номинации второго куплета. В первом случае – «в сонной темноте вязнет немота» – мы уже увидели абсурдность и в то же время глубину этого стиха. А в третьем куплете возникает еще более сложный и парадоксальный образ, который, тем не менее, транслирует это невероятное состояние мира: «Долгий апогей сорванной резьбы».
Е. Н.: Долгое умирание. Затухание.
Тут в разговор включается Ольга Никитина.
О. Н.: Есть выражение «сорвало резьбу», как синоним «слетел с катушек». Карабин применен по назначению, никого вокруг не осталось. И вот он – долгий апогей сорванной резьбы, когда снесло крышу.
Е. Н.: Долгий апогей предполагает протяженность…
О. Н.: Может быть, это осознание произошедшего.
Е. Н.: Для меня все равно это больше такое долгое умирание… Сорванная резьба может быть еще и у механизма, когда он раскрутится, а потом затихает.
Ю. Д.: Но здесь есть очень интересный момент: «долгий апогей» – это тоже своего рода оксюморон, потому что апогей – это высшая точка, к нему восходят и потом с него падают. Это та самая вершина, достигнув которой, понимаешь, что чего-то достиг. Здесь апогей оказывается долгим, он затянулся. Это то же самое, что и «годы в никуда». То есть, достигнута некая высшая точка, но она оказывается точкой «сорванной резьбы», и в переносном, и в прямом значении. Этот «долгий апогей сорванной резьбы» при всей метафоричности данного образа, при всей его глубине, вполне представим в физической реальности. Гайка, на которой сорвана резьба, если накручивать ее на винт, она прокручивается, прокручивается, прокручивается. Сколько она может прокручиваться? Бесконечно. И это будет апогеем ее существования, потому что резьба сорвана. Но когда мы проецируем этот физический образ на реальную действительность, на реальную жизнь, мы неожиданно получаем некую квинтэссенцию бытия в этом мире, который описан во всех куплетных частях.
Е. Н.: То же самое «чудо-колесо».
Ю. Д.: Да, или «душное кольцо», которое мы можем рассматривать как нечто непрерывное. Вообще, по большому счету, если брать художественное время в этой песне, то у нас получится, что это время даже не застывшее. В нем постоянно повторяются бессмысленные действия и события.
О. Н.: Временная петля.
Ю. Д.: Нет, временная петля – это все-таки немножко другое, если брать ее как какое-то явление. Тут же то, что можно даже более простой метафорой передать, допустим: бег по кругу. Но здесь и бега нет, потому что бег предполагает какое-то действие, движение. А здесь есть что-то застывшее до такой степени, что кажется, что это застывшее движется во времени. Но это движение во времени, оно не только ни к чему не ведет, ни к чему не приводит, оно просто не существует. То есть мы видим, что в стихотворении нет эксплицированного субъекта, но, тем не менее, субъект в этом мире остался совершенно один, он находится в каком-то вакууме существования, он понимает, что так прошла жизнь, и он готов это изменить. Не случайно у нас всего девять стихов куплетной части и большое количество, если учитывать исполнение песни, стихов припевов в разных вариантах с варьированием слов. Это
