Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский
А. Ч.: Извини, я тебя перебью. По поводу мысли о конфронтации. Мне кажется, что вот тут такой абсолютно идеальный летовский пример – это песня «Лоботомия».
Ю. Д.: Конечно! «Лоботомия» принципиально строится на конфронтации куплета и припева, и не только. Это, в общем-то, указывает на противоречивую сложность мироощущения Летова. Здесь мы видим, что в припеве появляется то, чего не было в куплетной части. Появляется движение.
А. Ч.: Причем не просто движение, а полет! Полет «на послушном ковре». Это же явно ковер-самолет… Во втором куплете он становится «мохнатым».
Ю. Д.: И если в первом припеве это был полет в пространстве «сквозь огни, сквозь леса», «на заре, наяву», то во втором припеве – это полет уже во времени.
А. Ч.: И такое впечатление, что это полет, в том числе, и в себя, «сквозь очки, сквозь года». Куда направлено это движение «сквозь очки»?..
Ю. Д.: При этом «очки» здесь могут быть рассмотрены, как автобиографический мотив, принципиальный для Летова.
А. Ч.: Да, Летов очень любит играть «очками» в своих стихах. «Порвались бедные мои башмачки…»
Ю. Д.: И в жизни, в общем, тоже. В жизни очки – неотъемлемая часть облика Летова и его жизненной концепции, если можно так сказать. Знаменитая история, которую вспоминал его брат Сергей, о том, как молодому Егору где-то на подмосковной платформе какие-то гопники разбили очки только потому, что они били всех, кто в очках. И вот этот полет «сквозь очки, сквозь года» – это ведь, по большому счету, полет сквозь жизнь. И получается, что вокруг некий природный мир. Может быть, этот мир даже не вокруг, а как бы с нами, в нас. И мы летим по этому природному миру «сквозь огни, сквозь леса», «сквозь очки, сквозь года». Летим на каком-то ковре жизни и воспринимаем этот процесс, как полет сквозь жизнь. Потому что в конце будет некая кода, некий итог, к чему-то мы прилетим. Здесь стоит сказать, что субъект в этой песне не эксплицирован, но это вовсе не означает, что его нет. Мы об этом уже не раз говорили в других интервью для этой книги, когда мы видели, что нет очевидного «я», нет эксплицированного через местоимение или глагол первого лица, что вовсе не означает отсутствие субъекта. Наоборот, зачастую именно в таких формах, формах несубъектной организации лирики, субъект и стоящий за ним автор реализуются куда с большей полнотой. И вот тут мы, действительно, видим некое мироощущение субъекта, который находится в гармоничном мире, ярком, красивом, наполненном светом, энергией, звуком, землей, водой, красками…
А. Ч.: …вкусом.
Ю. Д.: Да, море «сладкое». Мы видим все это как некую «гармонию земного шара», как пела Янка Дягилева. Но в этой гармонии мы видим движение субъекта, который сквозь все это летит по жизни, ни много ни мало, «со скоростью мира». Этот элемент «скорость мира» – как его объяснить?
А. Ч.: Дело в том, что слова «мир» и «свет» в русском языке в определенных контекстах являются взаимозаменяемыми синонимами: «на весь мир» – «на весь белый свет», например. И вполне возможно, что это одна из любимых Летовым очень глубоко упакованных языковых игр, которые крайне сложно понимать и трактовать. Здесь свет переходит в какое-то физическое измерение, в измерение бытийное по сути своей. Это не просто «скорость света» как некая, условно говоря, определяемая каким-то числом величина. А скорость света в значении «скорость мира» – это скорость, с которой движется все. Может быть, с этим связано. Вот такая маленькая хитрая замена. Если внимательно посмотреть, тут ведь еще много тонких и незаметных языковых игр. Например, вот это «на заре, наяву», где «на», с одной стороны, предлог, а с другой стороны, приставка, но на слух они воспринимаются абсолютно одинаково, – что оно такое? Или еще: «сквозь очки, сквозь года», «сквозь огни, сквозь леса». В принципе, по своей лексической семантике слова совершенно разноплановые, но, будучи поставленными в этот один синтаксический ряд, они начинают взаимодействовать семантически. Как этот часто бывает у Летова, когда именно синтаксис заставляет слова семантически цепляться друг за друга.
Ю. Д.: То есть сводятся категории, которые в реальном мире, будем его так называть, относительно друг друга не релевантны. Действительно, огонь, лес, очки, года, с другой стороны – заря, явь, серебро, ветер. Но, попадая в подчинение синтаксиса, они формируют достаточно стройную и цельную систему.
А. Ч.: Летов ведь очень синтаксический поэт, не устаю это повторять, таких мало. У него синтаксис – мощный генератор семантики.
Ю. Д.: Получается, что благодаря синтаксису формируется такая целостность, в которой и обитает субъект. И получается, что вот эта целостность – это и есть тот самый мир, со скоростью которого мы движемся по жизни.
А. Ч.: И который является ни чем иным, как производным языковой игры. Это такой летовский логоцентризм, тоже очень характерный, когда игра с языком буквально по-витгенштейновски рождает мир.
Ю. Д.: И здесь мы, наконец-то, добираемся до категории, которой завершается припев. Категории, которая пропевается особым образом и на альбоме, и в концертных исполнениях. Категории, которой явно отведена роль некоего знаменателя, к которому приводится все. Я имею в виду вот это «самое время». Я думаю, что в этой части разговора нам есть смысл посмотреть на очень раннее стихотворение Летова, где этот элемент под названием «самое время» является и заглавием, и повторяющимся мотивом в пределах небольшого текста. Стихотворение это 1986 года. И оно не очень похоже на песню. Но почему-то вдруг случилось так, что спустя более пятнадцати лет, Летов вновь вставил эту фразу в песню совершенно иного плана. «Самое время» присутствует только как стихотворение. И оно было Егором Летовым включено в «белую книгу». Что можно сказать об элементе «самое время» в контексте стихотворения «Самое время»? Здесь мы встречаем, по крайней мере, несколько мотивов, которые мы видим в песне «Со скоростью мира». Если пойти по порядку, то мы увидим, что возникает «спокойная вода». Мы видели,
