Ариадна Эфрон - Моя мать – Марина Цветаева
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
Лестница эта, увенчанная мозаичным куполом, была чудесна сама по себе, но главным ее чудом было то, что вся она, во всей стройности и строгости своего подъема, во всем праздничном, ярком чередовании света и тени на полированных плоскостях ее ступеней служила лишь пьедесталом стоявшей на верхней площадке фигуры.
То была статуя Самофракийской победы – к ней-то и подвел Исаакян Цветаеву – и остановил, положив ей на плечо ладонь, ибо Победа эта была столь огромна, что легко было, осознав лишь ее подножие – из каменных блоков слаженный нос корабля-триремы, – обогнуть его, так и не взглянув вверх.
Обезглавленная и безрукая, грубо изувеченная христианским варварством, оббитая и выщербленная прошедшими по ней тысячелетиями, ликующая богиня остановилась на бегу, чтобы протрубить победу, и триста лет до нашей эры отбушевавший ветер облепил ее юное, торжествующее тело складками одежды, влажной и отяжелевшей от брызг прибоя, затрепетал в ее широко и сильно раскинутых крыльях, ероша их мраморные перья.
Все в ней было движение, упругость, устремленность; все было живо; все было цело, цельно и неодолимо в этой фигуре, поднявшей и согнувшей в локте невидимую руку, чтобы, приложив к невидимым устам незримую трубу, возвестить на века вечные торжество человеческого духа, мужества, гения.
– Ну как, Марина Ивановна? – спросил Исаакян.
– Я давно ее знаю и люблю, – ответила она, поглаживая шершавую, в мелких оспинках, желтоватую от времени поверхность каменной ткани. – И все же, «в начале было Слово», – добавила она, помолчав.
Были еще встречи с Исаакяном; он приезжал к нам в Медон под Парижем; бывал и у Лебедевых, где раза два встретился с трогательным, больным Бальмонтом и побратски расцеловался с ним и внимательно и всерьез слушал его, терявшие связность, разбредавшиеся речи. Были еще встречи-воспоминания и встречи-споры. Но мне было бы трудно, пожалуй, невозможно рассказать о них не только теперь, когда нет в живых никого из них – ни Цветаевой, ни Исаакяна, ни Бальмонта, ни Лебедевых, когда и улочка Данфер-Рошро переменила название и облик, но и в те времена, когда все были живы и все было по-прежнему, – потому что в памяти все перекрылось тем ослепительным видением: двух поэтов, двух горцев поэзии – осененных бессмертными крылами Ники Самофракийской.
Примечания
1
Строка из стихотворения М. Цветаевой «Писала я на аспидной доске…» (1920). «Ты – уцелеешь на скрижалях» – относится к имени мужа, обозначенному на внутренней стороне обручального кольца.
2
Елена Усиевич, литературный критик.
3
«Тучков-четвертый» – Александр Алексеевич Тучков, генерал-майор, погибший в Бородинском сражении.
4
В других воспоминаниях А. Эфрон эта история излагается иначе.
5
Цикл обращен к Ю. А. Завадскому.
6
Средневековый французский фарс.
7
Из пьесы М. Метерлинка «Синяя птица».
8
Марина Цветаева. Конец Казановы.
9
Конверт со стихами Марины Цветаевой.
10
Гостиница-общежитие, в которой жили Эренбурги по возвращении из Крыма.
11
А. Г. Вишняк.
12
Скрябиной.
13
Так Пастернак обыгрывает название книги Цветаевой «Версты».
14
Письма.
15
Пешкова.
16
«С той же лампою – вплоть! – лампой нищенств, студенчеств, окраин…»
17
Мне – десять лет!
18
К. Б. Родзевич.
19
1960 год.
20
Франтишек Кубка.
21
Повесть Честертона.
22
Студенческий журнал «Своими путями».
23
Вахтангова.
24
Волошиным.
25
«Ариадну».
26
Нанятая в помощь Марине и ушедшая через неделю!
27
Моего маленького товарища, Олега.
28
Рейтлингер.
29
Бальмонту
Пышно и бесстрастно вянут
Розы нашего румянца.
Лишь камзол теснее стянут.
Голодаем как испанцы.
Ничего не можем даром
Взять – скорее гору сдвинем!
И ко всем гордыням старым —
Голод: новая гордыня.
В вывернутой наизнанку
Мантии Врагов Народа
Утверждаем всей осанкой:
Луковица – и свобода.
Жизни ломовое дышло
Спеси не перешибило
Скакуну. Как бы не вышло
– Луковица – и могила.
– Будет наш ответ у входа
В Рай, под деревцем миндальным:
– Царь! На пиршестве народа
– Голодали – как гидальго!
Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61
