Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
Зато капитан «Минеоллы» оказался сущим молодцом!
Приветствуя Камчатку, он треснул ее форштевнем по старой пристани, так что от нее куски полетели. Желая исправить случайную бестактность, кэп приказал в машину дать полный назад… И — дали… Так дали, что винт корабля, взбаламутив рыжую воду, буквально за минуту вымыл из грунта четырнадцать свай сразу, отчего половина пристани обрушилась в море.
Потом из ящиков комода раздалась бравая команда:
— Подать швартовы на берег!
И — подали… Прямо на голову служителя пристани, ободрав человеку ухо и раскровенив ему лицо. Моряки такую швартовку называют грязной. На пароходе «Минеолла» прибыл мистер Губницкий! Я думаю, он приложил немало стараний, дабы зафрахтовать с корабельных кладбищ США такую гибельную шаланду. Но для этого у него, видимо, были вполне обоснованные причины… Мне, читатель, не хотелось бы играть в прятки: пора уже знать, что заход английского крейсера «Эльджерейн» в Охотское море вызван ожиданием загробного привидения в образе «Минеоллы»!
Глава 20
«…A3 ВОЗДАМ»Соломин писал о встрече с Губницким: «Он встретил меня сурово и величественно, предупредивши, что имеет полномочия высшего правительства разобрать камчатские дела».
— Каждому аз воздам, — пригрозил Губницкий…
Два давних недруга сошлись в салоне «Минеоллы», причем у стола прислуживал корабельный стюард-японец, внимательно их слушавший. Соломин присмотрелся к этому типу.
— Вы меня, конечно, узнали? — спросил он японца.
— Да, Соломин-сан.
В памяти снова возникла кают-компания «Сунгари» и время, проведенное с двумя японскими студентами. Андрей Петрович задал вопрос наугад:
— Вас, кажется, зовут Фурусава?
Стюард (весь в белом) отвесил поклон:
— Нет, я Кабаяси.
Соломин даже рассмеялся:
— Надеюсь, что за этот большой срок вы постигли русский язык во всех его неуловимых нюансах? Ну, и как же он вам показался? Наверное, было трудно?
— Сейчас я читаю уже Тютчева, — ответил Кабаяси.
— А что читает ваш друг Фурусава?
Неуловимая запинка — и точнейшая ложь:
— Фурусава нравится ваш Чехов…
Соломин не счел нужным объяснять шпиону, что его напарник Фурусава давно закопан в камчатской земле. Повернувшись к Губницкому, он учтиво сказал:
— Извините, что я отвлекся. Мне было очень приятно встретить рядом с вами своего старого знакомого.
Губницкий слегка кивнул, будто одобряя. После чего протянул Соломину список его камчатских недоброжелателей:
— Всех этих лиц следует собрать вместе.
Поверх табеля стояла дата: 9 апреля 1904 года — это был горький для Соломина день, когда враги установили «научный» диагноз о его сумасшествии. Он ответил:
— Хорошо! Но Папу-Попадаки поищите в Чикаго. Расстригину пропоем вечную память, а господа Неякин и Трушин, в этом нет никакого сомнения, охотно подтвердят мою ненормальность…
Возникла пауза, напряженная для обоих. Имея немало причин для ненависти к Губницкому, Андрей Петрович все же не догадывался о подлинной роли предателя, потому и доложил с оттенком некоторой гордости:
— Камчатку можете поздравить. В этом году, даже при полном отсутствии морской погранохраны, нерест лосося прошел без грабежа со стороны. Американцы, надо полагать, не рискнули нарушить нейтралитет, а японских браконьеров Камчатка отбила с немалым для них уроном… В этом — большая заслуга всех местных жителей, особенно ополченцев!
— Заслуга ли? — ответил Губницкий. — Нейтралитет рыбных промыслов был одобрен на Международной рыбопромышленной выставке в Осаке. Здесь я могу сослаться на стародавний прецедент Крымской кампании, когда тоже была договоренность с противником не мешать рыбной ловле.
Вспомнив слова Исполатова, Соломин заглянул в глаза Губницкого (в глаза осьминога) и обнаружил, что в его зрачках действительно есть что-то приковывающее… Соломин возразил:
— Но ведь в период Крымской кампании англичане с французами не закидывали сетей в русских водах! Японцы же давно привыкли жить доходами с богатств русских морей.
Кабаяси тихо расставлял посуду. Соломин заметил, что для жалкой обстановки «Минеоллы» совсем не требуется стюард. Масса рыжих тараканов нахально падала с потолка прямо в тарелки, по отвороту пиджака Губницкого форсированным маршем передвигался раскормленный клоп, никак не думавший, что из благодати Сан-Франциско ему суждено переместиться в камчатскую холодрыгу. Андрей Петрович заодно уж осмотрел и себя — нет ли на нем какой-либо нечисти…
Губницкий достал какую-то бумажонку:
— Имею сообщение от господина Прозорова…
— ?
— Прозоров, — пояснил он, — председатель Санкт-Петербургской торговой биржи, ныне вступившей на паях в правление Камчатского акционерного общества. Здесь он пишет мне, что вы давно не в себе, творите неслыханные надругательства над жителями, совершенно их терроризировав, «вследствие чего Камчатское общество затрудняется исполнять свои задачи».
Это была уже цитата! Соломин спросил:
— А какие задачи у вашего почтенного общества?
Губницкий дал ответ крайне глубокомысленно:
— Нетрудно догадаться… Мы осваиваем Камчатку, как это всем известно, не ради прибылей. Мы стараемся привить ей хотя бы скромные зачатки цивилизации. Посильно привносим в эти дикие края культуру и основы благосостояния…
Соломин на дешевую демагогию не улавливался.
— Браво! — сказал он, с нарочитой издевкой хлопнув в ладоши. — И еще раз
