Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

15

Поначалу немецкие ученые отказывались верить, что отсталые, неотесанные американцы сумели достичь того, чего не смогла достичь германская цивилизация. Но, по мере поступления все большего числа подтверждений, их презрение сменилось гневом, а в конце концов благородным ужасом – когда они, не без своекорыстного лицемерия, осознали, что будет создано такое оружие, использование которого они как люди цивилизованные считали омерзительным и гнусным.

Беседы с ними продолжались: смятение от нанесенной им профессиональной обиды смягчалось показушным морализаторством, покуда англичане пытались выяснить, создавали ли они бомбу ради родины или ради нацизма, или, если уж на то пошло, собирались ли они вообще когда-либо серьезно заниматься созданием бомбы.

Сомнения немецких ученых по поводу проекта, их собственных способностей и самих их намерений росли по мере того, как их опасения и нескрываемое недоумение множились. Могли ли они создать бомбу? Создали бы они бомбу? Собирались ли они когда-либо создать бомбу? Был ли их провал неудачей или это была уникальная форма их пассивного сопротивления? Был ли их провал их провалом или это был их негласный триумф – или, в конце концов, это была ошибка их руководителей?

Пауль Хартек (физический химик): «Мы могли бы добиться успеха, если бы высшие инстанции нам сказали: “Мы готовы пожертвовать всем”». Карл Фридрих фон Вайцзеккер (физик): «В нашем случае даже ученые утверждали, что это невозможно». Эрих Багге (физик): «Это неправда. Вы сами были на той конференции в Берлине. Я думаю, что это произошло 8 сентября, когда всех спросили – Гейгера, Боте и вас, Хартек, которые тоже были там, и все сказали, что это нужно сделать немедленно. Кто-то сказал: “Конечно, вопрос о том, следует ли делать нечто подобное, остается открытым”. После этого Боте встал и сказал: “Господа, это необходимо сделать”. Тогда слово взял Гейгер: “Если есть хоть малейший шанс, что это возможно, это должно быть сделано”». Этот разговор произошел 8 сентября 39-го года… (2)

16

Возможно, единственной страной, способной в середине XX века изобрести и произвести действующую бомбу, оказалась страна, которая смогла справиться с таким масштабным разворотом своей экономики, – Соединенные Штаты Америки. В ходе войны, в рамках сверхсекретного Манхэттенского проекта, эта страна задействовала большую часть своих ресурсов – равную объему средств, которые в то время инвестировались в автомобильную промышленность, – труд полумиллиона рабочих и интеллектуальные усилия тысяч ученых в одну рабочую группу, имевшую одну-единственную цель – создание атомной бомбы.

– Сбрасываю бомбу! – воскликнул Томас Фирби в 8:15 утра 6 августа 1945 года, нажав кнопку сброса бомбы на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой. Двери бомбоотсека бомбардировщика B-29 распахнулись, и из его чрева выпала атомная бомба под кодовым названием «Малыш», приведя в действие сложную цепочку последовательных растяжек, электрических вилок, таймеров, барометрических предохранителей и высотомеров. Сорок три секунды спустя на высоте 1900 футов над уровнем земли замкнулся последний контур, и четыре шелковых мешочка с порохом, каждый из которых содержал по два фунта кордита, были сдетонированы миниатюрным взрывом, который, в свою очередь, вызвал мощнейший рукотворный взрыв в истории человечества. И тогда четыре шелковых мешочка с порохом превратились в пар и энергию, вместе с 60 тысячами японских душ, вознесшихся вместе с ними на небеса.

Такова жизнь.

17

Я говорю 60 тысяч душ, потому что таким числом сразу же оценили количество первоначально погибших. Но никто точно не знает, сколько людей погибло в тот момент или впоследствии. Каждый, кто пытался подсчитать количество погибших людей в Хиросиме, потом уточнял свою оценку, признавая, что выяснить, сколько же людей погибло в Хиросиме, невозможно. Одни говорили о 60 тысячах погибших, но, по другой официальной оценке, число погибших составило 80 тысяч человек, а по другой официальной оценке – 140 тысяч, и все три оценки считаются авторитетными, и все они получили веские подтверждения, но, по правде говоря, никто на самом деле ничего не знает. Также никто не пришел к единому мнению о том, почему закончилась война. Как никто не пришел к единому мнению и о том, почему война началась. Никто не пришел к согласию, никто ничего не знает, и все, что можно сказать с абсолютной уверенностью, так это лишь то, что тем утром в виде чистой энергии и испарившихся фрагментов в небо взмыли, помимо животных, зданий, дорожных знаков, повозок, автомобилей, трамваев, бесчисленного множества людей и разнообразного бытового мусора, четыре шелковых мешочка с порохом.

То, что осталось от Хиросимы в тот день, – это одни только вопросы. Возможно, большее количество трупов завтра оправдает меньшее количество трупов сегодня? Мы выдумываем, будто у нас есть ответы на подобные вопросы. Мы выдумываем, будто знаем. Мы выдумываем, будто в войне есть моральный расчет. Мы выдумываем много чего. Однако на войне невозможна даже простая арифметика. В последнее время мы стали заложниками идеи, что все в жизни можно измерить, что все человеческие желания, страдания и смех, вся ненависть и вся любовь могут быть сведены к модному сегодня слову «измерение». Другими словами, на все вопросы имеется ответ, который можно найти в цифрах.

Но ускользающая природа бесчисленных неведомых душ, погибших в то голубое утро, не поддается вычислению и является насмешкой над любыми измерениями. Они существуют вне чисел. Чехов считал, что роль литературы заключается не в том, чтобы давать ответы, а лишь в том, чтобы задавать необходимые вопросы. Один из самых ранних рассказов Чехова был пародией на вопросы из области безумной арифметики, задаваемые школьникам, самым типичным из которых является чеховский седьмой вопрос: «В среду 17-го июня 1881 года в 3 часа ночи должен был выйти со станции А поезд железной дороги, с тем чтобы в 11 час. вечера прибыть на станцию В; но при самом отправлении поезда получено было приказание, чтобы поезд прибыл на станцию В в 7 часов вечера. Кто продолжительнее любит, мужчина или женщина?»[6]

Кто?

Вы, я, житель Хиросимы или военнопленный, занятый рабским трудом?

И почему мы делаем то, что делаем, друг с другом?

Таков седьмой вопрос.

18

Кто продолжительнее любит?

Несмотря на то что рассказ про седьмой вопрос был написан Чеховым ради заработка в самом начале его писательской карьеры, он во многом является характерным чеховским рассказом всего в двух предложениях. Как и многое из того, что писал Чехов, его седьмой вопрос – о том, что мир, из которого, как нам представляется, мы черпаем смысл и цель нашей жизни, не является истинным миром. Это поверхностный мир, наносный мир, застывший мир видимостей, под которым