Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф
Потом пошли разговоры, что она не принадлежит школе Малого театра. Когда ей дали репетировать Кручинину в «Без вины виноватых» в очередь с Гоголевой, то Гоголева не пускала ее на репетиции, настолько она не выносила Зеркалову. Актриса играла все меньше и меньше: иногда Чебоксарову в «Бешеных деньгах», иногда мисс Кроули в «Ярмарке тщеславия». В «Эмилии Галотти» Лессинга ей поначалу играть не дали, но потом ввели на эпизодическую роль графини Орсины. Успех был небывалый. Сразу появилась статья в «Известиях»: «Двадцать минут на сцене».
Но борьба с Зеркаловой продолжалась. К концу жизни (она умерла в 1982 году) актриса уже была сломлена, заискивающе заглядывала в глаза руководству, старалась хоть что-нибудь получить, но играть ей не давали. Я видел ее в роли Сумасшедшей барыни в «Грозе». Она резко отличалась от всех остальных, но ее зрительский успех только раздражал других. Да и сегодня идешь по вестибюлю Малого театра – висят портреты умерших, имевших звание народных артистов СССР, Зеркаловой нет, она была народной артисткой РСФСР. В советские времена эта иерархия была очень важна. Казалось бы, теперь все переменилось, но нет. Смотрю, на стене висят портреты актеров Малого театра Велихова и Доронина, они тоже были народными артистами республики, но портрета Зеркаловой все равно нет. Она осталась чужой и после смерти, хотя те, кто ее помнит, прекрасно понимают, что по таланту мало кто мог сравниться с ней, мало кто владел столь изысканным мастерством и ослепительной театральностью.
Театр очень помогал мне, это было единственное, что меня интересовало. Ходил не только во МХАТ, не только на спектакли с Бабановой, очень любил Вахтанговский театр. В нем я застал еще Цецилию Львовну Мансурову, первую актрису театра, первую Принцессу Турандот. Я ее видел в американской пьесе «Глубокие корни». Острый рисунок, резкая самостоятельность и гордое сознание своей осуществленности. Она играла некую Алису Лэнгдон и с первой фразы «Где этот человек, за которого я собираюсь выйти замуж?» приковывала к себе внимание.
Шел «Егор Булычов и другие» Горького с Сергеем Лукьяновым в главной роли, и рядом – пустенькая комедия Михалкова «Раки», в ней филигранно работали Гриценко, Понсова, Осенев, Алексеева. Шли «Два веронца» Шекспира в переводе Левика, там я впервые увидел Юлию Борисову в роли Джулии. У нее еще не было никакого имени – оно зазвучало после спектакля «На золотом дне» Мамина-Сибиряка. Вахтанговцы ошеломляли Москву, играя «Шестой этаж» и «Мадемуазель Нитуш». Галина Пашкова, Осенев и Понсова в «Мадемуазель Нитуш» демонстрировали отточенную комедийную игру, насыщенную смыслом и театральным очарованием.
В эти годы я подружился с семьей Ираклия Андроникова, мы познакомились в доме Елизаветы Павловны Гердт, прекрасной в прошлом балерины, работавшей педагогом-репетитором в Большом театре, умной, обаятельной, не очень счастливой женщины, которую спасали юмор и воспитание. У нее в классе занималась Катя Андроникова. Катя была смешливой, с юмором, умненькой и доброй девочкой. Мне трудно поверить, что у нее двое взрослых детей и молодость уже прошла.
Ираклий Луарсабович в те годы имел огромный успех. Его творческие вечера, выступления по телевидению, книги принесли ему большую популярность. Это был человек фантастического обаяния. Я даже не мог предположить, что кто-то не любит Андроникова. Уже спустя годы, читая трехтомник Лидии Чуковской об Ахматовой, я узнал, сколько яда было у нее по адресу Ираклия Луарсабовича. Да, его любила власть, любил Лапин, хозяин телевидения, известность его была небывалой, но сила его таланта и мастерство устного рассказа – редкий дар – были неподражаемы.
Я очень любил его жену, Вивиан Абелевну, в доме ее звали Вива. В прошлом актриса, умная, очень гостеприимная, она умела принимать, умела согревать теплом и вела дом, красивый, шумный, полный людей, телефонных звонков, никогда ни о ком старалась не говорить дурно. Например, она очень не любила Бабанову, даже разговор о ней был ей неприятен (наверное, когда-то столкнулась с Марией Ивановной и обиды не забыла), но плохого не говорила о ней ничего, только давала мне понять, что разговор о Бабановой мучителен для нее. Я знал, что Бабанова из той породы людей, которую одни боготворят, другие не любят, только талант ее был вне сомнения. Вива это понимала, но признать ей было тяжело.
В доме Андрониковых все надломилось после смерти Мананы, старшей дочери, трагически погибшей. Манана была красива и очень трудолюбива, как и ее сестра Катя. В ранней молодости Манана работала редактором на телевидении в отделе кинопередач, потом ушла в Институт искусствознания, в те годы он назывался Институт истории искусств. Ее руководителем был знаменитый режиссер, один из самых образованных людей в мире кино, Сергей Юткевич. Она любила сидеть за письменным столом, работала ночами, бледнела от обиды или неосторожно сказанного слова, с болью выслушивала все критические замечания и все делала по-своему. У меня в библиотеке хранится ее последняя книга «Портрет. От наскальных рисунков до звукового фильма». Было время, когда мы дружили, потом жизнь развела в разные стороны.
Я встретил ее за неделю до кончины на улице Горького, мы давно не виделись. Манана была черная, словно с обугленным лицом. Мы остановились, и она очень мрачно поглядывала по сторонам, потом вдруг улыбнулась, лицо осветилось, и что-то прежнее мелькнуло в ней. Расстались мы легко и дружески, почти с нежностью. Через неделю после этого случилось несчастье.
Ираклий Луарсабович перенести смерть Мананы не смог, он был раздавлен, начал болеть и очень тяжело жил последние годы. Вива держалась. Чего это ей стоило, можно только догадаться. Мы с ней переговаривались по телефону, уже когда росли внуки, очаровательная Ира и маленький, проказливый Ираклий, дети Кати, Екатерины Ираклиевны, ныне работающей на телевизионном канале «Культура». Вивиан Абелевна теперь реже смеялась, никогда не говорила о своих болезнях и только все вспоминала и вспоминала Ираклия Луарсабовича, избегая разговора о Манане, – этого трогать было нельзя, слишком болело, хотя прошло уже немало лет. «Нельзя уйти от самой себя», – печально повторяла она. Мне казалось, что она высечена из камня, когда ей пришлось провожать Манану в последний путь. Вива была человеком твердой воли, крепких нервов, решительная и удивительно умеющая быть внимательной к людям и
