Избранное - Чезар Петреску
Господин пошел своей дорогой, а Ана обрушила все негодование на Сабину, которая подошла, неся кулечек с каштанами, словно трофей.
— Что это значит, Сабина! Заставляешь меня разговаривать с какими-то типами… Никогда больше не пойду с тобой! Что это у тебя?
— Каштаны! — торжествующе объявила Сабина.
— Этого еще недоставало! Ты стала просто невозможной. Что за повадки: покупаешь на улице каштаны, словно мальчишка из лавки!
— Это очень вкусно, Анни! Не хочешь ли попробовать? — И Сабина с самыми мирными намерениями протянула ей кулечек.
Анни сморщила носик: видел ли кто-нибудь, чтобы она ела каштаны прямо на улице?
Сабина, получив отказ, пожала плечами.
— Как хочешь! А когда ты так кривишь губы, то становишься похожей на Колючку…
— Я все расскажу маме. Никогда больше не возьму тебя с собой. Ты меня компрометируешь…
— А я тоже скажу маме, что ты заводишь на улице разговоры с господами в серых шапках… Посмотрю я, как ты выкрутишься. Лучше возьми каштанов и помиримся, Анни!
— Дай только дойти до дому — и мы еще поговорим с тобой, — пригрозила Анни.
— Разумеется, мы дойдем до дому. И, разумеется, еще поговорим с тобой. Я не такая, как ты. И не буду ходить целый день надувшись из-за того, что меня столь грубо отверг господин в такой красивой серой шапке!
Анни метнула на нее уничтожающий взгляд. Сабина с невозмутимым видом стала сдирать скорлупу с каштана и откусила кусочек ароматной теплой мякоти.
В холодном зимнем воздухе этот запах казался еще более дразнящим. У Иона Озуна, который наблюдал за этой сценой, стоя у витрины книжного магазина, внезапно закружилась голова и потемнело в глазах; не нашлось ни сил, ни молодого веселья, чтобы порадоваться забавному эпизоду.
Уже двое суток, как он ничего не ел. Ему казалось, что он стал каким-то эфемерным, воздушным. Но в тот момент, когда он благодарил небеса и таинственные законы пищеварения за то, что его одеревеневший желудок не испытывал больше раздирающих мук голода, аромат жареного каштана снова пробудил в нем уснувшие страдания. Озун со злобой посмотрел на раскрасневшуюся от мороза девушку в белом шерстяном свитере, с коньками в руках. Он не узнал в ней сестру того студента, с которым встретился в ночь прибытия в Бухарест, когда поезд остановился, не доезжая Северного вокзала, раздавив своими колесами незнакомку. Он увидел в Сабине только избалованного отпрыска сытых людей и испытал к ней отвращение голодного человека.
— Каштаны! Горячие каштаны!
Если бы можно было найти на дне кармана хотя бы пять лей; рваную бумажку, цену полбуханки хлеба!
— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!
Аромат печеного плода настойчиво доносился с импровизированной жаровни. Прохожие останавливались, платили, брали сдачу и шли дальше, перекладывая фунтик из руки в руку, чтобы не обжечься сквозь тонкую бумагу.
Цыганенок погрел над раскаленным листом свои ладошки. С недетской проницательностью он угадывал, кто из прохожих соблазнится и замедлит около него поспешные шаги.
— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!
Ион Озун покинул это место пыток. Он двинулся вверх по Каля-Викторией, энергично притоптывая, чтобы согреть кончики пальцев, мерзнущие в худых ботинках.
Он не видел красоты этого спокойного зимнего утра с ясным небом и прозрачным, чистым воздухом. Не видел прохожих, идущих ему навстречу, мужчин, укутавшихся в меховые шубы, смеющихся и звонко переговаривающихся женщин. Перед его расширенными от мук голода глазами проходили, сменяя друг друга, словно в бреду, только сытые, сытые, сытые люди…
Двери магазинов распахивались, чтобы впустить посиневшего от холода покупателя: оттуда доносился аромат кофе и рыбы, ветчины и маслин, копченостей и апельсинов. Витрины ломились от деликатесов, привезенных со всех концов земли. Кролики и фазаны с капельками крови, застывшей в ноздрях. Корзины креветок. Связки бананов. Зеленые огурцы и константинопольский виноград. Живой лангуст, яркий и блестящий, словно реклама лакокраски, шевеливший огромными усами. Золотистые экзотические фрукты тропиков, аккуратно уложенные в камышовые ящички, тщательно обитые изнутри.
Ион Озун с поразительной ясностью видел перед собой рыбачьи лодки, гоняющиеся за косяками сардин в туманном океане; плантаторов в широкополых шляпах, наблюдающих за неграми с тяжелыми корзинами на плечах; охотника, прицелившегося из ружья в заснеженном сосновом лесу; пароходы и вокзалы, фабрики и рисовые плантации, залитые водой; всю суету нашей планеты — порты, кишащие грузчиками, огромные рынки и бойни, сушильни фруктов и заводи с форелью, небольшие кустики пряностей и гигантские белуги, подвешенные на крюках: все дары флоры и фауны пяти континентов на земле и под землей, в воде и в воздухе; все то, что люди всех рас под всеми широтами возят и грузят, ловят и убивают, искусно взращивают и собирают для этого изобилья магазинных прилавков. Каждый ящик, каждый мешок, каждая коробка проехала с одного края света на другой, чтобы добраться сюда и дразнить его голодный взгляд и обоняние. Никогда он не представлял себе, какая разнообразная и живописная вселенная может вмещаться на прилавке. А главное — какая вкусная вселенная!
Попадаются счастливцы, находящие в снегу кошелек. Есть люди, которых разыскивает телеграмма о получении наследства. Существуют и такие, которые находят в себе мужество просить подаяние…
Пробежал парнишка в белом фартуке, неся в руках две румяные, горячие булки. Что может быть прекраснее запаха теплого хлеба? Когда переломишь булку пополам, разносится такой дразнящий аромат, каким не дано обладать ни одному сладчайшему фрукту. В скольких домах, в скольких тысячах домов Бухареста валяются сейчас куски хлеба, выброшенного в мусорное ведро?! Хорошие большие куски, едва початые ломти…
В доме тетушки, которая вырастила Иона Озуна, ели только черный хлеб. Есть ли что-нибудь вкуснее, чем ломоть черного хлеба с маслом? Утренний ломоть, который получаешь перед тем, как пойти в школу… Старушка учила Иона не бросать крошки в огонь: это грех. Крошки надо высыпать за порог для птиц небесных. Однажды Ион обманул тетку. Она послала
