Платон Васенко - Бояре Романовы и воцарение Михаила Феoдоровича

Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 76

Итак, единственный сравнительно подробный и современный рассказ о деле Романовых и их близких полон недомолвок и нелепостей. Других же подобных повествований и вовсе не сохранилось. Придется поэтому прибегнуть к гаданиям и сопоставлениям намеков и отдельных указаний, которые рассеяны кое-где в сказаниях и документах той поры. Подобная работа произведена была уже профессором Платоновым. Поэтому нам прежде всего предстоит обратиться к его выводам, как всегда, и интересным, и поучительным, и, познакомившись с ними, убедиться, в какой мере они представляются нам приемлемыми.

Но до ознакомления со взглядами С. Ф. Платонова на интересующее нас событие нам предстоит выяснить вопрос об одной серии документов, имеющих непосредственное отношение к делу Никитичей. Такое отступление необходимо потому, что этими документами пользовался и С. Ф. Платонов; принуждены были и мы привлекать их уже несколько раз во время предшествующего изложения. Мы разумеем «Дело о ссылке Романовых», хранящееся в Московском главном архиве Министерства иностранных дел и напечатанное Археографической комиссией в количестве тридцати четырех документов под № 38 во II томе Актов исторических178. К сожалению, это «Дело», представляющее собой ряд черновых «отпусков» из Московского приказа Казанского дворца и подлинных «отписок» на имя государя от приставов, наблюдавших за опальными Никитичами, и других должностных лиц, дошло до нас лишь в виде отрывка, который справедливо охарактеризован его издателями как «перемешанный, растраченный и поврежденный гнилью». При этом издатели говорили, что они издали не все из сохранившихся до нашего времени документов этого «Дела». Они отметили, что в нем находятся «и еще немногие, выпущенные по их неважности» акты. Содержание некоторых таких «выпущенных актов» указано в издании. Так, поместив память Якову Вельяминову о пострижении тещи Федора Никитича, издатель отмечает: «Таковой же отпуск грамоты в Чебоксар, воеводе Ждану Зиновьеву (от третьего июля), писан на листке»179. Подобным же образом за грамотой Ивану Некрасову следует пояснение: «Такая же грамота послана и голове стрелецкому Смирному-Маматову»180. Наконец, после грамоты в Казань воеводе князю Голицыну помещено указание такого рода: «Сюда же относятся отписки: 1) казанских воевод, о проезде князя Черкасского с приставом, двадцать третьего июля; 2) нижегородского воеводы, о приезде их первого июля, и отводе им двора Троицкого Сергиева монастыря (первая получена в Москве двенадцатого июля, а вторая пятнадцатого числа) и 3) отписка (получена в Москве первого августа) нижегородского же воеводы, о том, что Иван Романов с приставом прибыл двадцать пятого июля и поставлен на том же дворе»181.

То обстоятельство, что акты, относящиеся к делу такой важности, не были изданы все, возбудило среди некоторых ученых сомнения и подозрения. Так, в одном из писем покойного академика К. Н. Бестужева-Рюмина к графу С. Д. Шереметеву о Смутном времени встречаемся со следующим замечанием: «В подлиннике ни следственным делом, ни делом Романовых никто, кажется, не пользовался». По крайней мере, мне известно только то, что Н. М. Павлов обратил внимание на дело Романовых и указал, что оно не так ветхо, как можно было бы заключить по точкам издателя.

Замечание Бестужева тонко дает понять, что при исследовании «Дела» в рукописи можно прийти к некоторым немаловажным открытиям. Поэтому мы сочли долгом ознакомиться с подлинником «Дела».

Пересмотр его привел нас к такому выводу: кроме отмеченных издателями в «Деле» есть еще три целых акта и один отрывок, подклеенный к бумаге, иного содержания и сообщающий повеление ссыльным Василию и Ивану Никитичам Романовым жить впредь вместе. Акты, дошедшие до нас в целом виде, содержат в себе: 1) царскую грамоту в Пелым воеводе князю Василию Григорьевичу Долгорукову, 2) царскую грамоту в Нижний Новгород воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому от двадцать восьмого июня 1602 года и 3) царскую грамоту тому же воеводе от одиннадцатого июня 1602 года182.

Анализируя подробно сведения, даваемые этими актами, невольно соглашаемся с издателями «Дела» о неважности пропущенных в изданных комиссией документов. Кроме некоторых небезынтересных подробностей бытового характера, они не дают ничего ценного. Тем не менее мы решили напечатать не помещенные в Актах исторических документы в качестве приложения к настоящему сочинению. Делаем это для того, чтобы дать возможность каждому воочию убедиться в степени «неважности» этих актов для суждения о деле Романовых. Кроме того, оттуда мы извлекаем некоторые, правда очень мелкие, подробности о жизни Ивана Никитича Романова.

После вынужденного обстоятельствами дела отступления обращаемся к интересным наблюдениям С. Ф. Платонова. Рассказав о деле и опале Богдана Бельского, который пострадал одновременно с Романовыми и, как думается профессору Платонову, в тесной связи с ними183, и познакомив читателей с ходом розыска над Никитичами и их родней184, названный исследователь высказывает мысль, что «пресловутое» коренье «послужило, очевидно, точкой отправления» к изложенным действиям годуновского правительства. «Невозможно допустить, – продолжает автор «Очерков по истории Смуты», – чтобы одни волшебные корешки, без других улик, послужили достаточным основанием для обвинения целого родственного круга лиц, принадлежавших к высшему слою служилого класса, лиц влиятельных и популярных, связанных узами кровного родства с только что угасшей династией, к которой Борис исповедывал такую благоговейную преданность. Очевидно, что Годунов с его думцами, боярами, доискался чего-то более серьезного, чем корешки». Далее следует замечание, что «одни корешки в казне Александра Никитича не привели бы к царской опале все племя виновного» и что «предметом обвинения служило не простое ведовство». «На то, что Романовы подозревались в более сложном преступлении, намекает, – по мнению С. Ф. Платонова, – и инструкция, данная приставам» их, – «писать государю про тайные государевы дела185, что проявится от его государевых злодеев и изменников».

После приведенных рассуждений профессор Платонов отмечает известную уже нам вражду, обнаруженную боярами Годунова по поводу дела Романовых к Никитичам, и отказывается видеть в ней «проявление личной злобы и мести против» этой семьи. Естественно поэтому задаться вопросами о причине возникшей враждебности. Только политическая рознь, отвечает исследователь Смуты, могла на романовский круг вооружить бояр другого, в данном случае годуновского, круга. «Люди, связавшие свои успехи с господством Бориса, могли бояться деятельности враждебных Борису или далеких от него бояр, в том числе и братьев Никитичей». «Но чего именно можно было бояться в данное время?» Восстановить народные массы против Бориса было бы очень нелегко, так как популярность Бориса не была еще подорвана… «Но возможна была интрига. Какая?»

Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 76