Избранное - Чезар Петреску
Отважные сыны русского народа, прошедшие суровые и горькие испытания многих десятилетий борьбы и революции 1905—1906 годов, потопленной в крови и удушенной в петле виселиц, закаленные, а не павшие духом и не сбитые с толку этой горькой и суровой школой жизни, тогда, за десять дней, всего только за десять дней, бесстрашно участвуя в боях и преодолевая такие трудности, которые современному читателю невозможно себе даже представить, заложили основы первого в мире социалистического государства в обстановке самой страшной изоляции, окруженные и осажденные непримиримо враждебной им коалицией. На их крови замешан цементный раствор, скрепивший нерушимые основы, казавшиеся кое-кому такими хрупкими и недолговечными, что маловеры ничуть не сомневались в том, что они разлетятся вдребезги от первых же залпов артиллерии интервентов — немецких, английских, французских, японских, американских…
Современному читателю просто трудно себе представить, что многие наивные слепцы были не в состоянии тогда осознать значение этого исторического события и единодушно недооценивали Октябрьскую революцию.
Происходящие события нам были представлены в самом нелепом, самом несуразном виде и освещении.
Я вспоминаю, да, я вспоминаю, будто это было вчера, тогдашний хаос «новостей» и еще больший хаос экстравагантных их толкований, телеграммы, «последние новости» и комментарии, состряпанные на скорую руку (вспомните страуса, прячущего голову в песок), чтобы скрыть очевидность происходящего. Я вспоминаю ощущение полной растерянности, владевшее тогда нами. Вспоминаю и тех, кто пожимал плечами, и тех, кто иронически и всезнающе улыбался, и тех, кто конфиденциально делился дополнительной информацией из «самых верных и авторитетных источников».
Сегодняшнему читателю необходимо, однако, помнить, когда все это происходило. В противном случае ему многое будет непонятно.
Происходило это в разгар первой мировой войны, когда оккупированная немцами больше чем наполовину Румыния страдала, раздавленная под колесами захватнической военной машины, брошенной на нее Вильгельмом II и его пресловутыми «взламывателями фронтов» — Гинденбургом, Людендорфом, Фалькенгайном. Наступление не менее известного фельдмаршала Макензена было остановлено летом 1917 года. Оно разбилось о живую стену румынских бойцов, ставших грудью на защиту еще не занятой немцами родной земли на Серете, в Карпатах Молдовы, у Мэрэшешти, Ойтуза, Кашина, Мунчелу, Вранчи. С замирающим сердцем не сводили мы глаз с этой стены, состоявшей скорее из человеческих тел, а не из укреплений, оружия и боеприпасов. Сдерживая дыхание, мы смотрели только туда, на эту последнюю плотину, защитники которой еще пытались остановить бешеный натиск врага, плотину, от целости которой зависела судьба нашего государства, а возможно, и всего нашего народа и нашего будущего, бог знает на сколько времени.
Из-за создавшегося положения, обусловленного грозившей тогда нам смертельной опасностью, мы, вполне естественно, все события воспринимали и расценивали исключительно в свете одного-единственного, жизненно важного для нас вопроса: выстоим ли мы перед новым наступлением, которое готовил непобедимый «взламыватель фронтов» Макензен, чтобы реабилитировать себя за свою первую, и единственную, неудачу и избежать той немилости, в которую, несмотря на всю его славу, он попал после своего летнего поражения? Кто придет нам на помощь, как и откуда, с какой стороны фронта?
Необходимо, я повторяю, обязательно необходимо это уточнение исторической обстановки, создавшейся в ходе войны, и конкретизация топографии данного участка нашего фронта для того, чтобы объяснить подоплеку множества противоречий в оценке событий, в вопросах, нас волновавших, и даже в понимании совокупности явлений. Эти противоречия рассматривались, как правило, слишком поверхностно и абстрактно.
В октябре 1917 года русская армия, уже имевшая за собой восемь послереволюционных месяцев, смотрела только в сторону своей родины, стремилась к ее необъятным просторам, обуреваемая вполне оправданным нетерпением заключить мир и вернуться домой, чтобы осуществить революционные идеи у себя дома. Это нетерпение было абсолютно естественным и по-человечески понятным, созвучным логике и последовательному развитию революции. А наша армия, в свою очередь, озабоченно смотрела только перед собой, далеко за линию фронта, на ту половину Румынии, что была оккупирована врагом, где пашни, дома и семьи множества бойцов находились под пятой захватчиков и откуда враг собирался возобновить свое наступление, чтобы поработить всю страну.
Русские солдаты, почти в такой же степени крепостные крестьяне, как и солдаты румынские, были ввергнуты в войну, развязанную ненасытной алчностью империалистов и соперничеством их интересов. И те и другие оставили дома одинаковые заботы, горести и обиды, ту же нищету, страдали от одних и тех же, почти средневековых методов закрепощения. В обеих странах те, кто извлекал выгоды из жестокого притеснения народа, принадлежали к таким же эксплуататорским классам, со всей своей кликой сообщников и паразитов. Это положение ощущали, хотя не разбирались в нем ясно, даже крепостные из наших сел, одетые в солдатские мундиры. Из их памяти еще не изгладилось крестьянское восстание 1907 года, вспыхнувшее десять лет тому назад, как отклик на русскую революцию 1905—1906 года, и потопленное в крови с такой же жестокостью, теми же эксплуататорскими классами.
Но тогда же, вопреки столь очевидной аналогии и сходству общественно-экономических условий и циничных политических систем, основанных на циничном порабощении народа, сказывались и существенные различия. Наши пролетарские массы в промышленности и главным образом в сельском хозяйстве понятия не имели о ленинском учении о революции, примененном в новых исторических условиях, основанном на реалистическом подходе к событиям и непрерывно изменяющимся обстоятельствам. Что могли знать обо всем этом румынские крепостные крестьяне, одетые в солдатскую форму, бывшие жертвы событий 1907 года, или их сыновья? А что знали интеллигенты, разделяющие передовые воззрения, но незнакомые с революционной теорией и революционной практикой? В тогдашней Румынии еще не существовала партия, подобная ленинской.
Вот почему, вопреки уже отмеченной аналогии, страшным бедствиям, голоду и массовым эпидемиям, унесшим цвет самых отважных соединений и населения сотен сел и целых областей в Молдове, вопреки истощению жизненных сил и страстному стремлению к миру, вопреки ненависти к высшему обществу и тем, кто наживался на войне и укрылся вместе со своими болонками, шкатулками с драгоценностями, пачками валюты и золотыми слитками в безопасных укрытиях Одессы, Киева, Ростова-на-Дону, вплоть до далекой Японии, вопреки всему этому румынский народ, органически связанный с кровоточащей землей родины, урезанной более чем наполовину, еще не мог пойти по революционному пути.
Я вспоминаю эти дни, будто это было вчера, так как все это пережил лично, а не узнал из книг.
Русские солдаты,
