Избранное - Чезар Петреску
И стал ждать.
А ждать было нечего. Только Ана могла вообразить, что от Скарлата еще можно было ждать чего-то. В первую минуту она подумала, что он выкупил драгоценности и решил сделать ей сюрприз. Потом поняла и, вся дрожа, стремглав бросилась к нему.
Когда она вошла в пальто, наспех накинутом на домашний халат, Скарлат, продержав ее пять минут за дверью, принял ее удивленно и раздраженно. В комнате пахло чужими духами, в пепельнице валялись сигареты, выкуренные лишь до половины, как курят только женщины — нервно, машинально, не до конца; на столе стояли два стакана с портвейном.
— Шарль, любимый, с нами стряслась беда! Жорж знает…
— Я не считал его до такой степени дураком, чтоб он хотя бы об этом не догадался! — прервал ее Скарлат Босие, шаря глазами по комнате.
Проследив за его взглядом, она поняла, что его беспокоит. Женская сорочка и чулки, клубком поспешно сброшенные с ног.
— Шарль! — Ана схватила его обеими руками за отвороты пижамы, чтобы ближе заглянуть в черную глубину зрачков. — У тебя кто-то есть!..
— Я был бы идиотом, если бы отрицал это! — цинично рассмеялся Скарлат Босие, избегая ее взгляда. — Я сам себя выдал. Я не должен был тебя впускать.
Руки Аны бессильно повисли вдоль тела. Скарлат уселся на табурет, закурил и, заложив ногу за ногу в своих сафьяновых туфлях, принялся приводить в порядок ногти, то поднося руку к глазам, то отодвигая ее, чтобы лучше разглядеть лак.
Ана пришла со многими планами и единственным выводом. Она хотела рассказать, как получила полчаса назад пакет от ювелира; как позвонила по телефону и как торговец ответил, что выкупил драгоценности не господин Скарлат Босие, а господин судья, Мереуцэ, и как она помчалась предупредить его и, может быть, вместе порадоваться, что их двусмысленное положение наконец прояснится. Она потребует развода и через несколько месяцев будет свободна. Тогда ничто не помешает придать их отношениям тот официальный характер, которого требует общество.
Но весь этот хрупкий и непрочный карточный домик рухнул. Теперь Ана увидела и женские туфли. Вероятно, на два номера больше ее собственных. Значит, это высокая крепкая женщина. Значит, она спряталась в ванной комнате, затаилась и слушает, как не раз случалось слушать и ей самой. Какая мерзость!..
Скарлат Босие завершил маникюр.
Все завершилось и для Аны.
Выйдя из своего убежища и подойдя к окну, женщина стала глядеть сквозь кружевные занавески, как уходит Ана. Из распахнутой лиловой пижамы Скарлата — той самой пижамы, которую обычно надевала Ана, — выглядывала обнаженная грудь.
— Второй раз ты заставляешь меня топтаться босиком по холодным плиткам из-за твоих великосветских любовниц! Знаешь, дорогой Скарлат, в третий раз…
Скарлат Босие не дал ей договорить, лаская круглую грудь и скользя по ней губами все выше и выше, до соска, куда прильнул долгим поцелуем.
С тех пор Ана избегала взгляда мужа. А Гуцэ Мереуцэ молчал. В этом молчании не было ни подавленной ненависти, ни возмущения, ни горечи. Со всем этим Ана стала бы бороться. В нем была огромная жалость и в то же время спокойная и сильная решимость — оторвать жену от всего, что до сих пор составляло ее жизнь, защитить от самой себя. Никогда Ана не могла заподозрить в этом человеке с потешным длинным носом такой непреклонной и в то же время деликатной твердости и воли, так просто сметающей любое сопротивление.
Неделю назад он сказал ей за обедом между двумя блюдами, как о чем-то простом и незначащем:
— Анни, в понедельник с утра придут грузчики упаковывать мебель. Мы переезжаем! Сегодня утверждено мое назначение председателем суда в Трансильвании. Это было нетрудно! За место в столице дерутся сотни.
— Почему мы переезжаем? Я не понимаю, что это значит! — Ана положила обратно на тарелку вилку с куском жареного цыпленка, не донеся его до рта.
— Анни, тебе необходимо переменить климат. Я объяснил всем, что так предписали врачи. Будет хорошо, если ты скажешь то же самое своей родне.
Впервые за три месяца он говорил так подробно, методически, без перерыва.
Теперь мебель, запакованная в деревянные ящики, была уже отправлена. Остались лишь кровать и диван в кабинете, на котором спал Гуцэ Мереуцэ. Завтра утром уедут и они сами. Неизвестно, на сколько времени. Быть может, навсегда.
Это — последняя поездка по Каля-Викторией, и Ане кажется, что они едут, как осужденные на гильотину, лишенные всего достояния, в день казни, в мертвенно-бледном свете, там, где их приветствовали раньше как властителей.
На самом деле ярко светило солнце — только в ее глазах какая-то туманная дымка застилала все кругом; так будет до самой смерти. Однако в эти минуты она продолжала думать о пустых мелочах, от которых еще не могла освободиться. Как будут комментировать в свете их отъезд? Кто будет ощущать ее отсутствие на вечерах и премьерах, где она неизменно показывалась в течение четырех лет? Надолго ли останется в памяти общества «прелестная госпожа Анни Мереутца»? Она подумала, что ее красота не много будет значить в захолустном городке, где они себя погребут. Ничего не будет значить. Только позже, когда эту красоту безвозвратно поглотит время, словно призрачный образ, смутно различаемый в свинцовом зеркале, только тогда она сможет измерить, сколько лет жизни, которые могли бы быть иными, она убила в тот недобрый час, когда шел противный мокрый снег и трамваи под окном везли неизвестных людей из неизвестности к их неизвестной судьбе.
— Анни! — сказал Гуцэ Мереуцэ, выйдя из машины и вежливо подавая ей руку. — Анни, значит, мы условились. Скажи всем, что так рекомендовали врачи… И скажи, что это только на год — на два.
— Да, Жорж, — послушно ответила Ана чужим,
