После смерти - Дин Кунц
— Вы сказали: «распахнуты».
— Они были противовзломные, со скрытыми пневматическими петлями, что позволяло управлять ими дистанционно: захлопнуть перед злоумышленником или открыть полиции, если кто-то всё же проник внутрь и там забаррикадировался.
— «Дистанционно». Значит, Мейса в доме тогда не было.
— Похоже, что нет.
— Тогда как начался пожар? Кто его устроил?
— Улики указывают на три первичные точки возгорания. Камины. Один — в хозяйской спальне наверху. Два внизу — в гостиной и семейной комнате. Во всех были керамические поленья, природный газ и электронный поджиг. Клапан, регулирующий подачу газа в дом, перестал ограничивать давление до безопасного уровня, и после розжига каминов поток, судя по всему, начал увеличиваться — дозированно, но быстро, — так что из трёх топок пламя должно было хлестать наружу, по полу и вверх по стенам.
— Как клапан мог выйти из строя?
Фримен приподнимает брови.
— Когда вы арестуете мистера Мейса, мы бы хотели получить возможность задать ему этот и ещё несколько вопросов.
— Дом был достаточно большим, чтобы там требовались пожарные спринклеры, разве нет?
— Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя — и из всех меньших труб тоже.
— Незадолго до пожара?
— Доказать это в суде я не смогу.
Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше — звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу — в таяние этой цивилизации, или симуляции, — в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами — это бездна, что он — и всегда был — единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, — это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба — великолепна.
— С вами всё в порядке? — спрашивает Фримен.
Калафас отрывает взгляд от дождливого дня.
— Простите?
Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса.
— Вы побледнели, как призрак.
Немного взяв себя в руки, Калафас говорит:
— Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома.
— Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить.
— Он скрывается от закона, — говорит Калафас. — Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики.
— Если это и было его целью, — говорит Фримен, — то справился он чертовски хорошо.
Убираемся отсюда
С опущенными шторами, приглушённым светом ламп и грохотом дождя маленький дом кажется тесным бомбоубежищем-лабиринтом под городом, который находится под обстрелом. Нина и Джон торопливо выполняют каждый своё дело, вытянув головы вперёд и ссутулив плечи, будто боятся, что потолок вот-вот рухнет им на голову.
Нина может представить только одну причину, почему Алим не забрал мальчика с собой. Чтобы похитить ребёнка, даже собственного сына, ему нужно одобрение кого-то выше него или на его уровне в иерархии банды. Он может получить такое добро уже сегодня вечером. Но, не терпя никаких ограничений — такова уж его натура, — он может решить схватить мальчика и без разрешения.
Закон Нине не помощник. Полиция недофинансирована и деморализована. Важные фигуры в правительстве покровительствуют бандам и получают свою долю от наркоторговли.
Её пистолет когда-то принадлежал отцу. К нему шла поясная кобура. Разрешения на скрытое ношение у отца не было, но иногда он всё равно носил оружие. Поскольку преступники не уважают никакую законную власть, закон часто ограничивает только законопослушных — от них ждут, что ради общественного порядка они будут ходить беззащитными. Она надевает кобуру на ремень и вставляет в неё пистолет.
Когда чемоданы уже уложены в её видавший виды Ford Explorer, когда они с Джоном надели дождевики, она достаёт из кладовки спортивную сумку и ставит её на кухонный стол. Вынимает четыре пачки стодолларовых купюр — сорок тысяч долларов — и две из них подвигает к Джону.
— По двадцать тысяч каждому. Это наши деньги на крайний случай, если с сумкой что-то случится или её у нас отнимут.
— Сорок тысяч.
— Мой сын — математический гений.
— Это же куча денег.
— Не такая уж куча, если нам надо строить совершенно новую жизнь.
Он вытаскивает из пачки одну сотенную и разглядывает её почти с благоговением.
— Настоящая.
— Я завязала с фальшивомонетничеством.
— А сколько в сумке? — спрашивает он.
— Ещё триста шестьдесят тысяч.
— Серьёзно?
— А когда я несерьёзно?
— Где ты их взяла?
— Копила мелочь по карманам.
— По чьим именно карманам?
— Это подарок, — говорит она.
— Кто вообще дарит четыреста тысяч?
— Лучше поблагодари Бога, что кто-то подарил. У тебя в куртке карманы на молнии. Спрячь туда эти две пачки, держи их в сухости.
Он кладёт отдельную купюру в наружный карман.
— Это как счастливая монетка. Только счастливая монетка, умноженная на десять тысяч.
Он прячет пачки во внутренние карманы.
— Это тот Майкл дал.
— Ну не Алим же вдруг совесть обрёл.
— А почему этот тип даёт тебе столько?
Убирая в карманы свои две пачки, она говорит:
— Помнишь Шелби Шрусберри?
— Ну, здоровенного такого, твоего клиента.
— Майкл делает это ради него.
— А при чём тут Шрусберри?
— Майкл лучше меня это объяснит.
— Когда?
— Когда время придёт. Возьми сумку.
Джон подхватывает спортивную сумку и идёт за ней в гараж.
— А
