Кристофер Мур - Дом духов

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 68

– Вини, это моя дочь Лиза.

Лиза смотрела на него снизу большими черными глазами, наполовину спрятав лицо в складках кимоно Кико.

– В моем старом районе жили девочки по имени Лиза, – сказал Кальвино.

– На японском языке Лиза означает «мудрая и элегантная».

– Она такая и есть.

– Она моя дочь.

– Сколько ей лет?

– Лиза, скажи мистеру Кальвино, сколько тебе лет.

Лиза смотрела на него и моргала, слегка приоткрыв рот. Потом подняла пять пальцев на одной руке и один палец на другой – и снова прижалась к боку матери.

– Она не может уснуть. Сказывается сдвиг времени при перелете. Правда, дорогая? – Кико поцеловала девочку, осторожно наблюдая за Кальвино. – Теперь попрощайся с мистером Кальвино и ложись в постель.

– Вини. Зови меня Вини, ладно?

Лиза кивнула, и Кико отвела ее обратно в спальню. Он ждал один в гостиной. Кико жила на пятнадцатом этаже комплекса кондоминиума через дорогу от госпиталя Самитивей. На него навалилась усталость, когда он подошел к раздвижной стеклянной двери, отодвинул ее и вышел на балкон. «Значит, это ее дочь», – подумал он. Его собственная дочь жила на другой половине земного шара. Мелоди, должно быть, сейчас в школе. Винсент подумал о том, как она сидит в классе. Иногда он мысленно просматривал пленку, на которой она двигалась. У него дочь. У Кико дочь.

– Ты мало говоришь о Лизе, – сказал Кальвино, когда она вышла на балкон.

Кико сжала руками перила, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Ты прав. Мужчины не любят женщин с довесками. Матери-одиночки не так уж популярны.

– Некоторые женщины не любят мужчин с довесками, – сказал Кальвино. Внутри себя он все время слышал голос, который шептал: «Ты должен рассказать ей о Вичае».

Кико отвернулась от перил и уставилась на госпиталь и парковку. Бангкок был городом, где браки испаряются. Слишком много доступных молодых женщин.

– Почему ты осталась в Бангкоке? – спросил он. «Вичай мертв. Скажи ей сейчас. За этим ты и пришел».

– Ты не понимаешь, – ответила Кико. – Я – японка. Я не могу вернуться матерью-одиночкой. Нас никогда не примут. Мы будем изгоями, потому что он нас бросил. Даже здесь, в Бангкоке, японская община нас наказывает. Лиза не может посещать японскую школу. Она их смущает, как и ее мать. Японки не хотят напоминания о том, что может произойти с их браком в Бангкоке. Поэтому Лиза ходит в Международную школу. Но она очень плохо говорит по-английски. Это моя вина. Я говорю с ней по-японски. Когда она навещает своего отца, тот говорит с ней по-японски.

Ей было больно от накопленного груза всех потерь. Это была ночь боли, которая бродила по улицам, поражая жертв наугад, шепча в лунном свете: «Вы действительно думаете, что вам ничего не грозит? Думаете, вы всё знаете? Думаете, что фундамент у вас под ногами реальный и прочный?» Сокрушительное стечение обстоятельств заглушало внутренние голоса в такие ночи и каким-то жестоким образом загоняло людей в ловушки и заставляло их вспомнить, насколько мало от них зависит так называемое «будущее». Кико, в своем ослепительно-белом кимоно, с залитым слезами лицом, сделала еще один глубокий вдох, чтобы справиться с собой.

– Кажется, я знаю, что должен сделать, – сказал Кальвино. Внутренний голос кричал ему: «Ты трус, ты глупец! Скажи ей!».

У Кико задрожала нижняя губа. И она не ответила.

– Я должен помочь Лизе с ее английским, – прибавил он.

Она заплакала и засмеялась одновременно.

– Но ты вчера ночью сказал, что не говоришь по-английски.

– Я говорю по-бруклински. – Кальвино привлек ее к себе.

– Я боялась, что ты один из них, – прошептала Кико, потянулась вверх и поцеловала его.

– Один из каких?

– Из таких мужчин, которые хотят только молодых тайских девочек.

– Раньше – да. Потом внутри что-то сложилось, и я понял, в чем дело с такими девочками, как Тик. И это не какая-то утопия. Это тупик. И чем дольше ты остаешься там, тем больше теряешь возможность вырваться и построить настоящие отношения. Такие, которые имеют значение. Которые очень важны. Такие, как наши.

Кико опять зарыдала.

– Мне нравится, когда ты говоришь по-бруклински, – сказала она, теснее прижимаясь к нему. И слегка вздрогнула, задев рукой наплечную кобуру. – Я не могу выбросить тебя из головы, – призналась она.

– Вичай мертв, – прошептал Винсент. Казалось, она его не слышит, и он мягко отстранил ее от себя. – Сегодня вечером в «Африканской Королеве» был пожар. Вичай погиб в огне.

Она его словно не слышала.

– Мне очень жаль, – сказал Кальвино.

Кико прижалась лбом к его груди и молчала. Она не плакала. Словно что-то внутри сломалось, или у нее кончился завод, как у игрушки, она упала и обмякла, прижимаясь к его телу.

– Я видел его до пожара. Он сказал мне, почему оставил героин в доме духов. Это из-за Тик. Из-за того, что они с ней сделали. Я думаю, он действительно любил ее, глубоко внутри.

Винсент долго обнимал ее на балконе. Словно, прижимаясь друг к другу, они могли забыть то, что ждало их за стенами и о чем нельзя было забывать. Потом он отнес ее в кровать. Через десять минут Кико уснула, свернувшись на боку, и прядки ее волос касались его груди. Завтра похороны Бена Хоудли в Ват Монгкут, подумал он; отец и мать Бена прилетели вечерним рейсом из Хитроу. Ратана отправила им по факсу полное расписание церемонии кремации, время и место. Она забронировала им номер в отеле «Дусит Тхани». Утро уже было близко. Затем это начнется. Время личного горя и публичных церемоний. Это будет время счетов. Старик Хоудли потребует рационального объяснения смерти сына. Но рябь горя продолжала расти, охватывала все больше жизней и людей, будто убийство Бена Хоудли было космическим камнем, брошенным в пруд.

Кальвино задремал, думая об игре в сквош с Филипом Ламонтом. Во сне он достал свой револьвер калибра.38 и помахал им перед лицом Ламонта. Его лицо было маской ужасного, яростного, безумного гнева. Затем оно исчезло. В углу корта Винсент увидел свою дочь. Она сидела, скорчившись, и плакала, положив голову на руки. Она была грустной и испуганной. Кальвино бросился к ней, выкрикивая ее имя. Внезапно он очутился по другую сторону от стеклянной стены; колотил в нее руками и ногами, но не мог пробиться к дочке. Он вспомнил происхождение этого голоса; тот доносился изнутри его самого. «Скажи ей, что Вичай мертв», – эхом отдавалось у него в мозгу.

Пот стекал по лицу и шее Кальвино и крупными дождевыми каплями падал на натертый пол. Ноги у него болели и подгибались, как резиновые, когда он присел в ожидании подачи Ламонта. Филип занес руку над головой и ударил ракеткой по маленькому зеленому мячику, послав его выше красной линии на дальней стенке. Мячик отскочил от стенки высоко в воздух и ушел далеко в левый угол. Кальвино отчаянно ударил ракеткой и, не попав по мячу, врезался в стену. От удара ракетка треснула. Обломки разлетелись по натертому полу. Он наклонился, все еще задыхаясь, и поднял маленький зеленый мячик с желтой точкой посередине, похожей на злой глаз. Она была размером с одну из тех крупных итальянских оливок, которые его бабушка ела в жаркий летний полдень, когда сидела, завернув наверх передник, на переднем крыльце их дома в Бруклине.

– Девять-ноль, старик, – произнес Ламонт с самодовольной улыбкой. – У вас немного усталый вид.

– Возраст, Ламонт, он всех побеждает со счетом девять-ноль, – ответил Кальвино.

Его противник почти не вспотел.

– Сквош поможет сохранить форму. Это жесткий спорт. У него самая большая смертность от сердечных приступов из всех видов спорта для закрытых помещений. Вам следует показаться доктору. У вас лицо красное. И дыхание тяжелое.

– Я выиграл одно очко в пятом гейме, – напомнил Кальвино.

– Да, это правда. Я помню. Когда я споткнулся, – ответил Ламонт.

– Простите, что сломал вашу ракетку, – сказал Винсент, поднимая обломки сломанной ракетки, с которой под странными углами свисали струны, как набивка из головы куклы.

– Вы червяк. Эта ракетка стоила две тысячи батов.

Кальвино отдал ему ракетку.

– Некоторые ракетки стоят дороже, чем другие, – заметил он, вытирая пот с лица полотенцем. – Поэтому вы прозвали Бена «Червем»? Спорт ему не давался и эта кличка была способом уколоть его?

Ламонт взглянул на свой «Ролекс» и, не отвечая, открыл стеклянную дверь.

– Как раз успеем принять душ перед похоронами Бена, – небрежно произнес он, словно речь шла о какой-то деловой встрече.

Когда они вышли, служитель за стойкой бара поставил два стакана и наполнил их водой со льдом. Ламонт сделал большой глоток, вздохнул и оставил сломанную теннисную ракетку на стойке.

– Червь и математику завалил, – заметил Филип.

Он исчез в раздевалке, распрямив плечи и высоко подняв голову, как человек, наслаждающийся своей победой. По выражению лица служителя Кальвино понял, что его внешность не слишком отличается от сломанной теннисной ракетки.

Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 68