Девушка для услуг - Сидони Боннек
Я подхожу к телефону.
Снимаю трубку и прижимаю ее к уху, как будто боюсь, что ее у меня отнимут. На другом конце провода раздается мужской голос:
– Buna ziua! Buna ziua?![40]
Я не знаю этого языка, но понимаю, что человек очень взволнован. Он явно звонит не для того, чтобы просто поболтать.
Я отвечаю:
– Yes?
Мужчина спрашивает:
– You speak engleză? Vorbești engleză?
– Да, я говорю по-английски.
– Sunt tatăl Irina…[41]
– Ирина?
– Da asta e, Irina![42]
И тут прямо посреди фразы раздается щелчок. Наш разговор прерывается криком, звериным криком, и мне становится до смерти страшно. Это Моника. У меня такое ощущение, будто на меня со второго этажа обрушилось ее безумие. Я в панике вешаю трубку. И сразу начинаю себя ругать. Ну что я за идиотка! Как теперь перезвонить этому мужчине? Я не смею подняться и потому сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и смотрю наверх, чтобы оценить ситуацию. Я не вижу Монику. Не знаю, что мне делать. А что, если ей стало плохо? Каждая ступенька – это пытка. Что я обнаружу? Что там сейчас происходит? Я в ужасе. Дверь в их спальню чуть приоткрыта, я пытаюсь заглянуть внутрь. Но вижу только платяной шкаф, поэтому подхожу ближе и как бы нечаянно толкаю дверь. Моника лежит, распростертая на кровати. С ней что-то случилось? Она кричала, чтобы я положила трубку? Подхожу к ней; у меня впечатление, что я стала кинокамерой и перешла на крупный план. Только здесь все далеко не так удачно, как в интервью Дианы: лицо Моники отражает крушение жизни, ее кожа стала серой. Это лицо мертвеца. А ведь она некрасива, настоящая Моника, говорю я себе. Я наклоняюсь и подношу палец к ее ноздрям, как она много раз проделывала при мне с детьми. Чувствую ее дыхание. Она полностью потерялась в этом новом мире. А вот я его немного знаю. Мир, где все отбрасывает глубокую тень. Выходя из комнаты, напоследок оглядываюсь на свою хозяйку. Уже собираясь тихо притворить дверь, замечаю провод, торчащий из-под кровати, справа от того места, где спит Моника. Возвращаюсь и вижу телефонный аппарат, которого раньше здесь не было. Возможно, она прятала его в тумбочке? Я никогда ее не открывала. А что, если Моника услышала разговор и решила его прервать?
Ирина… С кем я разговаривала? Голос был низкий, хрипловатый, усталый – голос отца.
Зачем он позвонил? Наверняка чтобы забрать удостоверение личности своей дочери, которая или забыла его, или бросила, когда тайком сбежала отсюда. Очевидно, он не знает, где Ирина. Мне ни в коем случае не нужно было класть трубку. Вдруг он больше не позвонит? Есть ли в таком телефоне опция «определитель последнего звонка»? Мне нужна инструкция. Она должна быть где-то в доме. Нужно срочно ее найти, потому что, если я правильно понимаю, можно проверить номер только последнего звонка. Надо спешить, пока новый звонок не стер предыдущий номер. Вспоминаю, что в тумбе под телевизором лежат какие-то технические документы. Так и есть: я нахожу там множество инструкций – как пользоваться телевизором, видеомагнитофоном, холодильником, микроволновкой, обогревателем, видеокамерой – чем угодно, только не телефоном. Может, они ее не сохранили? Возвращаюсь к телефону и вижу на нем четыре кнопки с непонятными символами. Снимаю трубку и нажимаю на первую: звучит сигнал «занято». Нажимаю вторую – это «громкая связь», и я поспешно убираю палец. Нажимаю третью и слышу: «The last number that called you is zero zero four four one eight one one two three four five six seven»[43]. Записываю номер на верхнем из стопки стикеров. В спешке я не запомнила первую цифру. Снова снимаю трубку и нажимаю на третью кнопку. Теперь у меня есть полный номер. Я прячу заветный стикер в карман.
Что они с тобой сделали, Ирина?
Открывается входная дверь, я слышу лепет Саймона. Иду малышу навстречу. Он видит меня и улыбается:
– А где Льюис?
Я перевожу взгляд на его отца. Джеймс бледен. Я не могу понять, сказал ли он ребенку о смерти брата. Надо улучить момент и задать ему этот вопрос. Джеймс говорит, чтобы я уложила Саймона спать. Это время его дневного сна, он устал. Я отношу малыша в детскую, читаю ему сказку, целую в лобик и тихонько закрываю дверь, чтобы он скорее заснул. А затем быстро, с колотящимся сердцем, иду вниз. Джеймс на кухне наливает себе чай, я встаю перед ним.
– Простите, я хотела бы забрать свое удостоверение личности.
Он молчит. Сейчас не самый подходящий момент, это мне понятно. Я переформулирую просьбу:
– Я хотела бы получить назад свое удостоверение личности.
Догадываюсь, что этого явно недостаточно, и придумываю грубую ложь:
– Оно мне нужно для журфака. Я должна отослать туда свои документы, это срочно.
Джеймс уже собирается выйти из кухни. Он качает головой, и вид у него очень огорченный:
– No.
Я не уверена, что хорошо расслышала, – такого ответа просто не может быть.
– Sorry?
– No, я не могу вам его отдать.
И он уходит. Наверное, ему кажется, что это «нет», такое решительное и не требующее пояснений, завершает наш разговор. Но, черт возьми, это его «нет» оглушает меня! «No» – две буковки, черт бы их побрал, которые хватают меня за горло.
«I can’t give you…» Я не могу… Нет, скорее, не хочу. Но почему?
Я в панике. И пытаюсь сообразить, что это за собой влечет. Без удостоверения личности мне не вернуться домой. А может, сбежать? Объясню в полиции, что со мной произошло. Но поймут ли они мои объяснения? И если поймут, поверят ли им? Почему Джеймс не возвращает мне мои документы?
Я нужна ему.
Вот в чем дело, я нужна ему. Мне трудно размышлять хладнокровно. Но я чувствую, что эта необходимость не имеет ничего общего с уборкой, уходом за детьми, трауром. Что-то внутри меня кричит: «Опасность!» Мне чудится, будто я читаю очередной триллер и обнаруживаю, что парень, который был таким классным на протяжении всей истории, на самом деле злодей и отморозок. Черт, но такое же не может происходить в реальности! Я не в книжке! Эй, здесь же реальная жизнь! Мой мозг судорожно разыскивает в словаре слово, которое описывает то, что я чувствую. Слова «страх» или «ужас» не годятся. Мозг лихорадочно ищет, перебирает. Он должен найти нужное определение, чтобы меня сориентировать. Он должен делать
